Быть русским писателем конца XIX века означало обречь себя на всю эту болезненную безысходность. Чем дальше эти писатели старались убежать из России, тем ожесточённее Россия выгрызала их изнутри.
Счастье – это вообще такой особый пятый сезон , который наступает, не обращая внимания на даты, календари и всё такое прочее. Оно как вечная весна, которая всегда с тобой, за тонкой стеклянной стенкой оранжереи. Только стенка эта так странно устроена, что иногда её не прошибить из пулемёта, а иногда она исчезает – и ты проваливаешься в эту оранжерею, в это счастье , в эту вечную весну. Но стоит тебе забыться, как приходит сторож – и выдворяет тебя на улицу. А на улице всё строго по календарю. Зима – так зима. Осень – так осень. Обычная весна с авитаминозом и заморозками – так обычная весна. Но оранжерея-то никуда не исчезла, в неё можно вернуться в любой момент, главное – поверить в то, что стеклянная стенка исчезла, поверить без притворства, без показной бодрости и долгой подготовки, непроизвольно, чтобы она и в самом деле исчезла.
– Знаете, почему люди недолюбливают кибридов? – продолжал Хент.
– Да, – ответил я. – Синдром чудовища Франкенштейна. Боязнь всего человекоподобного, но не совсем подходящего под определение «человек». Потому-то андроидов и объявили вне закона.
"Никто не готовит нас к смерти. Этому должны учить в школе. Вместо этого учителя заставляют нас зубрить, что в прямоугольном прямоугольнике квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Я двадцать пять лет таскаю эту чепуху в голове и так и не нашел ей применения. Они заставляют нас учить, как по-французски спросить дорогу к городской ратуше. Я дожил до тридцати семи лет, и мне ни разу не понадобилось спрашивать дорогу к ратуше, тем более, по-французски. Но они и словом не заикаются о том, что ты будешь чувствовать, когда умрет кто-нибудь из твоих близких. А это обязательно случится с каждым..."
Поэзия и женщина предстают нагими лишь перед своими возлюбленными.
- Ты совратишь и святого.
- Демонов не совращают.
Переводчик, интеллигентный старичок, большую часть жизни прокорпевший над зарубежными журналами в каком-то техническом НИИ, просто квалифицированно перекладывал на требуемый язык то, что его просили, и относился к этому как к хорошо оплачиваемому приработку. Такой и должна быть образцовая позиция интеллигента – добросовестно и смирно зарабатывать свой хлеб умственными навыками, а не мнить себя и свою страту спасителем мира, властителем дум и, следовательно, владельцем мандата на исключительность в морали и правах.
Шляпка и правда была премиленькая.
Раечка видела такую в журнале у известной артистки. Красивыми глазами та томно смотрела с обложки из яркой - настоящей! - столичной жизни и чуть-чуть, легонько, уголками губ, ей улыбалась.
У Раи никогда не было шляпок. Все больше косынки, платки. А то и вовсе ходила с неприкрытой головой, загорая шеей.
Какая шляпка на сенокос или в свинарник?
Теперь же она с любопытством рассматривала эту дивную штучку, не понимая, как втиснуть в нее, такую маленькую, свою голову в мелких кудряшках, чтобы и уши поместились, и глаза получились, как у артистки - томно...
Она примеряла шляпку и узнавала себя в зеркале только наполовину: крепкое ладное тело в пальто, воротнике и калошах было ее, а круглое лицо и голова в мелких кудряшках, под шляпкой, ей совсем незнакомы.
В дальнем углу за столиком маячили Шагин со стаканом чая и Левкин с сигаретой. Последний, сиганув из Риги в Белокаменную, по преимуществу остался питерским писателем – на том хотя бы основании, что по преимуществу писал отлично.
-Чем ты хочешь, чтобы я поклялся?-спросил, очень оживившись, развязанный.
-Ну, хотя бы своей жизнью,-ответил прокуратор,- ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это!
-Не думаешь ли ты, что ты её подвесил, иегимон?-спросил арестант,- если это так, ты очень ошибаешься.
Пилат вздрогнул и проговорил сквозь зубы:
-Я могу перерезать этот волосок.
-И в этом ты ошибаешься,- светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант,-согласись что перерезать волосок уж наверное может лишь тот, кто подвесил?